Дом в котором я родился

 i (1) До семи лет я с родителями, бабушкой и двумя сёстрами проживал в селе Кузнецово, расположенном в южной части Кировской области.  Село было большое и чистое. Даже проезжая часть улицы была заросшая зелёной травой и лишь посредине  была небольшая колея наезженная тракторами и автомобилями. Техники в колхозах тогда было ещё  мало.  Но в нашем доме, во дворе автомобиль стоял.  Находился он там, в основном  только ночью, так как поздно вечером на нём мой отец  приезжал, а рано утром уезжал.  Автомобиль назывался Газик  (ГАЗ 69), служебный автомобиль отца. Мой отец был председателем колхоза. Позднее после укрупнения колхозов он работал парторгом.
Я плохо помню те времена, по причине малого возраста, но я отлично  помню наш дом. Дом был  бревенчатый  под крышей покрытой тёсом с большими  глухими дощатыми воротами и калиткой, которая закрывалась на кованную металлическую щеколду.
Дальше за калиткой был двор поросший травой, всегда зелёной с ранней весны до поздней осени. Траву звали топтун.  Она не росла большой, и её не нужно было косить. Эту траву ни кто никогда не сеял, она росла  сама по себе, и  по ней было приятно ходить босиком. Но по нашему двору так ходить было рискованно, так как у нас были куры.  Они вечно бродили по двору и что- то искали  постоянно в этой траве, не забывая после себя оставлять следы своей жизнедеятельности.
Ещё у нас были гуси, но с ними проще. Они утром уходили к речке под предводительством  большого и важного гусака, а вечером  возвращались. У них был свой вход в углу двора, и они жили до глубокой осени своей жизнью. Гусака я побаивался, так как он иногда расправлял свои большие крылья,  вытягивал шею параллельно земле и шипел. Если зазеваешься в этот момент, то он мог и ущипнуть своим клювом, больно до синяка.  Так он защищал свою стаю. Я, правда, не помню, что бы он меня ущипнул хотя бы раз, наверное,  с детства я хорошо бегал.
Рядом с курятником у нас  жил поросёнок. Его не когда не выпускали во двор. Он лежал и хрюкал в своём хлеву или ковырялся в земле в небольшом загоне возле него.
А ещё у нас была корова, с огромными умными глазами и звали её Зорька.   Рано утром Зорьку выводили за ворота, когда вдоль села гнали стадо коров, телят и тёлок, а так же там были  овцы, бараны и козы с козлами. Стадом  руководил пастух, матюгливый  мужичок. Он пронзительно кричал на стадо и щёлкал своим очень длинным хлыстом, который назывался бичом.  Он чаще всего щёлкал просто в воздухе, для острастки животных, демонстрируя жителям села своё умение обращаться со стадом.  Меня эти щелчки приводили в восторг и немного пугали, одновременно. Когда он не щёлкал  бичом, то тот волочился сзади за ним, и я с опаской смотрел, как он извивается по траве и пыли.
Впрочем, утром я всего этого видеть не мог. Стадо гнали довольно рано с рассветом, и я естественно спал в это время. Только  иногда, сквозь сон мог слышать пронзительные выкрики пастуха, мычание коров и щёлканье бича.
Вечером  все жители села встречали своих животных, сидя на лавочках  или на завалинках, перед своими домами. Мы тоже всегда встречали Зорьку, но с ней никаких проблем не было.  Она приветственно му-кнув, сама заходила в заранее открытые для неё ворота. Но это было ещё не всё. В стаде был бык, огромный и всегда чем-то недовольный. Он шёл, низко наклонив голову и с его морды на землю  капала тягучая слюна. Если он шёл по нашей стороне улицы, то я со страхом  забирался с ногами на скамейку и сердце моё замирало. Когда бык проходил, и Зорька зашла домой, больше смотреть  было не на что, разве что дождаться внимания проходящих овец или баранов. Они могли  подойти совсем близко, поднять голову и заблеять прямо тебе в лицо, но это зрелище меня уже не захватывало.
Вернёмся в наш двор. Над всеми хлевами  и загонами для птиц, сверху был сеновал, и к нему была приставная лестница. Там складировалось на зиму сено для Зорьки, так как зимы у нас были длинные, то сена требовалось много.  Слева шел навес, под которым хранились поленницы дров и стоял отцовский мотоцикл ИЖ 49. Я уже не помню тех времён, когда он ездил на нём. Мотоцикл был поломанным и стоял накрытый дерюжкой, обсиженной курами. Рядом с мотоциклом был огромный деревянный ящик с поднимающейся крышкой и назывался он – ларь. Там хранились отруби, используемые в основном для Зорьки, но иногда и для  хрюшки.
Двор по другую сторону так же заканчивался воротами и калиткой и если пройти через них, то выходишь на наш огород, где росли различные овощи и картошка. Прямо перед воротами в десятке метров, стояла баня по белому. Тоже бревенчатый  сруб, крытый тёсом. Справа от бани, ближе к дому был наш  колодец. Колодец казался очень глубоким.  Можно было отодвинуть крышку и с опаской заглянуть в него.  На дне чуть различимо, в темноте поблёскивала всегда холодная и чистая вода.
Теперь вернёмся обратно к главной калитке. Нажимаем на круглую  часть металлической щеколды и снова входим во двор. Но сейчас идём прямо по небольшому деревянному тротуару и попадаем на крыльцо, ведущее в дом. Крыльцо  покрыто крышей  от дождя и обычно в летнее время на крыльце оставляли свою обувь перед входом в дом. Открыв деревянную дверь, мы попадаем в просторные сени. Это ещё не сам дом, это своеобразная прихожая.  Сени всегда сияли чистотой и на полу были постелены половики сотканные бабушкой. Ещё я помню, что пол в сенях, как и на крыльце не красили краской, а периодически скоблили добела большими тупыми ножами, которые назывались косарями.
В сенях было три двери, и ещё  лестница на чердак. Дверь слева вела непосредственно в отапливаемую часть  дома. На бревенчатой стене по обе стороны от неё были вешалки для одежды. Прямо была дверь в тёмную кладовку. В кладовке стояла кровать, резервная для гостей. Ещё там  хранились  разные  непортящиеся съестные припасы, типа муки и круп. На стене  почти всегда висела связка с бубликами.  В кладовке был небольшой стол, а над ним частенько свисал  ком недавно взбитого сливочного масла в марле. С него стекали остатки жидкости в подставленную кастрюльку.  Масло взбивалось вручную, в деревянной цилиндрической чашке, называемой ступой,  деревянным же пестиком, который называли мутовкой. Эти нехитрые инструменты тоже всегда стояли здесь.
Самое интересное в кладовке было то, что в солнечный день, через дырки от выпавших сучков в дощатой стене пробивались лучики солнца.  Эти лучики падали на стену, оклеенную вместо обоев плакатами по гражданской обороне. На этих плакатах люди в противогазах  копали землю,  ходили строем,  спасали  друг друга, перевязывая раны, носили друг друга на носилках и что-то ещё делали, но при этом оставались всё время в противогазах.
Но самое интересное, было смотреть на лучики. В них плавали маленькие пылинки, которые светились на солнце, как маленькие планеты. Они плавно опускались и выходили из зоны луча, но появлялись новые и этот процесс был бесконечный. А ещё можно было дуть на пылинки, и они взмывали обратно вверх. Меня всегда удивляло, откуда берётся эта пыль, ведь я лежу не шевелюсь на кровати, и больше никого в этом тёмном чулане нет.
Направо из сеней дверь вела в клеть, в довольно большую комнату с одним маленьким окошком под потолком. Там стояло две кровати. Одна большая деревянная с резными  спинками, по краям которых были круглые набалдашники.  Другая кровать маленькая  металлическая, детская.  В клети всегда летом, даже в самую жару, было прохладно, это и было основное её предназначение.
Ещё в клети на старом комоде  стояла радиола, называвшаяся «Родина». Я не помню, что бы она, когда-либо, работала, хотя возле неё всегда стояли большие электрические батареи. Так как центрального электроснабжения тогда ещё в нашем селе не было.
Про эту радиолу рассказывали, что она появилась, чуть ли не первая в селе и в своё время возле неё собиралось много народу, чтоб её послушать. Для этого её выносили на крыльцо.  Но в данное время она  бездействовала, так как радио было в каждом доме. Я любил крутить её чёрные пластмассовые ручки настройки, что-то себе воображая.
Ещё в клети в углу стоял большой фанерный ящик, а на дне его рядами были уложены  коробки со спичками. Легенда гласила следующее —  когда моего отца в 1943 призвали в армию, в возрасте 16 лет, он в то время работал продавцом в сельпо. И перед  уходом умудрился купить моей бабушке, своей маме, ящик со спичками и мешок соли.  Это тогда было большим дефицитом. В общем, этими спичками мы пользовались, сколько  жили в этом доме. Спички были больше обычных  и всегда хорошо зажигались.  Но ввиду своей доступности  они  меня мало интересовали.
А сейчас  вернёмся в сени и откроем дверь, обитую войлоком, обёрнутым клеёнкой.   Эта дверь вела в отапливаемую часть дома.  Сразу напротив двери стояла большая русская печь, впрочем, других тогда мы не знали, и то, что она называется русской, я узнал много позже. Печь была большая и стояла  посредине помещения, но ближе к входной двери.  Сразу же при входе справа были вешалки для одежды,  напротив,  у печки умывальник, называемый рукомойником с металлической раковиной и помойным ведром под ней.
Направо шторка отделяла своеобразную прихожую от столовой – кухни. Посредине столовой стоял большой деревянный стол  с лавками вокруг него.  i (2)Топка  печки с шестком, также выходил на кухню. Шесток, это площадка, накрытая чугунной плитой перед топкой.  Через него в топку закладывались поленья дров и печь топилась. Когда основной огонь прогорал, в печку ставили чугунки,  в которых   готовилась еда или грелась вода.  Кроме того могла топиться не основная печь а подтопок, для этого дрова закладывались справа в нижнюю топку и тогда шесток превращался в  плиту.
Можно долго описывать многофункциональность русской печи, но тогда меня это мало занимало. Интересовал, разве что огонь в печке или угли, потом сгруженные в кучу. Они светились  и переливались различными огоньками, от жёлтого до синего, постепенно затухая.
Ещё у печки были полати, это настил из досок  между печкой и потолком. Они у нас были с левой стороны от печки. Но полати хороши зимой, на них всегда тепло, летом они без надобности.
На стенах кухни – столовой висели полки с посудой, в правом углу бабушкина икона с лампадкой и ещё там стоял посудный шкаф. Прямо из кухни дверь, завешенная шторкой в дощатой перегородке, вела в спальню родителей, небольшую комнату с кроватью столиком и парой стульев.  Слева спальня отделялась дощатой перегородкой от большой комнаты, или горницы. Но прохода в перегородке не было, и что бы попасть туда, нужно было пройти обратно через кухню, обойти вокруг печки  прихожую и ещё одну маленькую  с низким потолком комнатку, так как вверху над ней были полати и тогда попадаешь в  горницу.
Слева при входе в главную комнату стоял комод, на котором было трюмо и стояли разные шкатулочки и слоники.  Дальше стояла этажерка с книгами. В углу был высокий до потолка фикус   с мясистыми толстыми листьями.  Потом стоял  большой стол со стульями по бокам. На столе стоял самовар. В углу швейная машинка, а возле правой стенки, диван.  Над диваном висели  большие часы в деревянном футляре.
С каждой вещью в этой комнате связаны различные воспоминания, но об этом возможно  расскажу в другой раз.  Ещё при входе на стенке висело радио, которое никогда не выключалось и вещало и пело целый день. В этой комнате было три небольших окна. В простенках между окнами висели в рамочках  фотографии родственников. Мужчин на этих фотографиях, как правило, уже не было в живых. Они все погибли на войне. Справа висел большой портрет молодых  бабушки и дедушки. Деда я так же не знал, он тоже погиб. Дом наш  назывался пятистенок, это какие-то особенности в строительстве, которых я не знаю и теперь. Но слово пятистенок всегда произносилось уважительно, что  говорило о больших размерах дома по тем временам.
Когда я начинал этот рассказ, то думал, что он будет очень короткий.  Но воспоминания нахлынули волной, и мне пришлось даже сдерживать себя, чтобы не вдаваться в ещё более мелкие подробности.

                    Владимир Тетерин©     03.06.12  Москва

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*