Дом в котором я родился

 i (1)До семи лет я с родителями, бабушкой и двумя сёстрами проживал в селе Кузнецово, расположенном в южной части Кировской области. Село тогда было большим и чистым. Даже проезжая часть улицы оставалась заросшая зелёной травой и лишь посредине находилась небольшая колея, наезженная тракторами и автомобилями. Техники в колхозах тогда было ещё мало. Но в нашем доме, во дворе, автомобиль стоял. Правда, находился он там, в основном, только ночью, так как поздно вечером на нём мой отец приезжал, а рано утром уезжал. Автомобиль назывался Газик  (ГАЗ 69), служебный автомобиль отца. Мой отец был председателем колхоза. Позднее, после укрупнения колхозов, он работал парторгом. Я плохо помню те времена, по причине малого возраста, но, оказывается, отлично запомнил наш дом.

Дом был бревенчатый под крышей, покрытой тёсом, с большими  глухими дощатыми воротами и калиткой, которая закрывалась на кованную металлическую щеколду. Сразу за калиткой находился двор, поросший травой, всегда зелёной с ранней весны до поздней осени. Траву звали топтун. Она не росла высокой, поэтому её не нужно было косить. Эту траву никто никогда не сеял, она росла сама по себе, и по ней было приятно ходить босиком. Но по нашему двору так ходить было рискованно, так как у нас были куры. Они вечно бродили по двору и что-то искали постоянно в этой траве, не забывая после себя, оставлять следы своей жизнедеятельности.

Ещё у нас были гуси, но с ними проще. Они утром уходили к речке под предводительством большого и важного гусака, а вечером возвращались. У них был свой вход в углу двора, и они жили до глубокой осени своей жизнью. Гусака я побаивался, так как он иногда расправлял свои большие крылья, вытягивал шею параллельно земле и шипел. Если зазеваешься в этот момент, то он мог и ущипнуть своим клювом, больно до синяка. Так он защищал свою стаю. Мне, правда, не припомнится, чтобы он меня ущипнул хотя бы раз, наверное, с детства я хорошо бегал. Рядом с курятником у нас  жил поросёнок. Его никогда не выпускали во двор. Он лежал и хрюкал в своём хлеву или ковырялся в земле в небольшом загончике возле него.

А ещё у нас была корова, с огромными умными глазами, и звали её Зорька. Рано утром Зорьку выводили за ворота, когда вдоль села гнали стадо коров, телят и тёлок, а также там были овцы, бараны и козы с козлятами и козлами. Стадом руководил пастух, матюгливый мужичок маленького роста. Он пронзительно кричал на стадо и щёлкал своим очень длинным хлыстом, который назывался бичом. Пастух чаще всего щёлкал просто в воздухе, для острастки животных, демонстрируя жителям села своё умение обращаться со стадом. Меня эти щелчки приводили в восторг и, одновременно, немного пугали. А, когда он не щёлкал своим бичом, то тот волочился сзади за ним, и я с опаской смотрел, как он извивается в траве и пыли.
Впрочем, утром я всего этого видеть не мог. Стадо гнали довольно рано с рассветом, и я, естественно, спал в это время. Только, иногда, сквозь сон мне слышались пронзительные выкрики пастуха, мычание коров и щёлканье бича.

Вечером все жители села встречали своих животных, сидя на лавочках или на завалинках, перед своими домами. Мы тоже всегда встречали Зорьку, но с ней никаких проблем не было. Она приветственно му-кнув, сама заходила в заранее открытые для неё ворота. Но это было ещё не всё. В стаде был бык, огромный и всегда чем-то недовольный. Он шёл, низко наклонив голову, и с его морды на землю капала тягучая слюна, а потом ещё немного тянулась за ним. Если он шёл по нашей стороне улицы, то я со страхом забирался с ногами на скамейку и сердце моё замирало. Когда бык проходил, и Зорька заходила домой, больше смотреть было не на что, разве что дождаться внимания проходящих овец или баранов. Они могли подойти совсем близко, поднять голову и заблеять прямо тебе в лицо, но это зрелище меня уже не захватывало.

Лучше вернёмся в наш двор. Над всеми хлевами  и загонами для птиц, сверху находился сеновал, и к нему вела приставная лестница. Там складировалось на зиму сено для Зорьки, так как зимы у нас длинные, то сена требовалось много. Слева шел навес, под которым хранились поленницы дров и стоял отцовский мотоцикл ИЖ 49. Я уже не помню тех времён, когда отец ездил на нём. Мотоцикл был поломанным и стоял накрытый дерюжкой, обсиженной курами. Рядом с мотоциклом располагался огромный деревянный ящик с поднимающейся крышкой и назывался он – ларь. Там хранились отруби, используемые в основном для Зорьки, но, иногда, и для  хрюшки, а также зерно для кур.

Двор по другую сторону также заканчивался воротами и калиткой и если пройти через них, то выходишь на наш огород, где росли различные овощи и картошка. А прямо перед воротами в десятке метров, стояла баня по белому. Тоже бревенчатый сруб, крытый тёсом. Справа от бани, ближе к дому находился наш колодец. Колодец казался очень глубоким. Можно было отодвинуть крышку и с опаской заглянуть в него. На дне чуть различимо, в темноте, поблёскивала всегда холодная и чистая вода.

Теперь вернёмся обратно к главной калитке. Нажимаем на круглую  часть металлической щеколды и снова входим во двор. Но сейчас идём прямо по небольшому деревянному тротуару и попадаем на крыльцо, ведущее в дом. Крыльцо покрыто крышей от дождя и, обычно, в летнее время на крыльце оставляли свою обувь перед входом в дом. Открыв деревянную дверь, мы попадаем в просторные сени. Это ещё не сам дом, это своеобразная прихожая. Наши сени всегда сияли чистотой и на полу были постелены половики, сотканные бабушкой. А ещё я помню, что пол в сенях, как и на крыльце не красили краской, а периодически скоблили добела большим тупым ножом, который назывался косарь.

Из сеней вели три двери, и ещё лестница на чердак. Дверь слева шла непосредственно в отапливаемую часть дома. На бревенчатой стене по обе стороны от неё располагались вешалки для одежды. А прямо была дверь, что вела в тёмную кладовку. В кладовке стояла кровать, резервная для гостей. Ещё там хранились разные, долго не портящиеся съестные припасы, типа муки и различных круп. На стене почти всегда висела связка с бубликами. В кладовке находился небольшой стол, а над ним частенько свисал ком, недавно взбитого сливочного масла, обёрнутого в марлю. С него стекали остатки жидкости в подставленную кастрюльку. Масло взбивалось вручную, в деревянной цилиндрической чашке, называемой ступой, деревянным же пестиком, который называли мутовкой. Эти нехитрые приспособления тоже всегда стояли здесь.

Самым интересным в кладовке было то, что в солнечный день, через дырки, от выпавших сучков в дощатой её стене, пробивались лучики солнца. Эти лучики падали на противоположную стену, оклеенную вместо обоев, плакатами по гражданской обороне. На этих плакатах люди в противогазах копали землю, ходили строем, спасали друг друга, перевязывая раны, носили раненных на носилках и что-то ещё делали, но при этом оставались всё время в противогазах.
Но самое интересное, было смотреть на лучики солнца. В них плавали пылинки, которые светились на солнце, как маленькие планеты. Они плавно опускались и выходили из зоны луча, но тут же появлялись новые и этот процесс был бесконечный. А ещё можно было подуть на пылинки, и тогда они взмывали обратно вверх. Меня всегда удивляло, откуда берётся эта пыль, ведь я лежу не шевелюсь на кровати, и больше никого в этом тёмном чулане нет.

Направо из сеней дверь вела в клеть, в довольно большую комнату с одним маленьким окошком под потолком. Там стояло две кровати. Одна большая деревянная с резными  спинками, по краям которых были круглые набалдашники. Другая кровать маленькая,  металлическая, детская. В клети всегда летом, даже в самую жару, оставалось прохладно, это и было основное её предназначение.
Ещё в клети на старом комоде  стояла радиола, называвшаяся «Родина». Я не помню, чтобы она, когда-либо, работала, хотя возле неё всегда стояли большие электрические батареи. Так как центрального электроснабжения тогда ещё в нашем селе не было.
Но про эту радиолу рассказывали, будто она появилась, чуть ли не самая первая в селе и в своё время возле неё собиралось много народу, чтоб послушать. В таких случаях её выносили на крыльцо. Но в моё время она бездействовала, так как радио было уже в каждом доме. А я любил крутить её чёрные пластмассовые ручки настройки, что-то себе воображая.
Ещё в клети, в углу стоял большой фанерный ящик, а на дне его рядами были уложены коробки со спичками. Легенда гласит следующее, когда моего отца в 1943 призвали в армию, в возрасте 16 лет, он в то время работал продавцом в сельпо. И перед  уходом умудрился купить моей бабушке, своей маме, ящик со спичками и мешок соли. Это тогда считалось большим дефицитом. В общем, этими спичками мы пользовались, сколько жили в этом доме. Спички были больше обычных  и всегда хорошо зажигались. Но, ввиду своей доступности, они меня мало интересовали.

А сейчас вернёмся в сени и откроем дверь, обитую войлоком, обёрнутым клеёнкой. Эта дверь вела в отапливаемую часть дома.  Сразу напротив двери стояла большая русская печь, впрочем, других тогда мы не знали, и то, что она называется русской, я тоже узнал много позже. Печь была большая и стояла  посредине помещения, но ближе к входной двери. Сразу же при входе, справа, были вешалки для одежды, а напротив, у самой печки умывальник, называемый рукомойником с металлической раковиной и помойным ведром под ней. Направо, шторка отделяла своеобразную прихожую от столовой – кухни. Посредине которой стоял большой деревянный стол с лавками вокруг него, но уже при моей памяти, заменённые на стулья.
i (2)Топка печки с шестком, также выходил на кухню. Шесток, это площадка, накрытая чугунной плитой перед топкой. Через неё в топку закладывались поленья и печь топилась. Когда основной огонь прогорал, в печку ставили чугунки, в которых  готовилась еда или грелась вода. Кроме того, могла топиться не основная печь, а подтопок, для этого дрова закладывались справа в нижнюю топку и тогда шесток превращался в плиту.

Можно долго описывать многофункциональность русской печи, но тогда меня это мало забавляло. Интересовал, разве что огонь в печке или угли, потом сгруженные в кучу. Они светились и переливались различными огоньками, от жёлтого до синего, постепенно затухая.
Ещё над печкой были полати — это настил из досок между верхней частью печи и потолком. Они у нас располагались с левой стороны от печки. Но полати хороши зимой, там всегда тепло, а летом они без надобности.
На стенах кухни – столовой висели полки с посудой, в правом углу бабушкина икона с лампадкой и ещё там стоял посудный шкаф. Прямо из кухни дверь, завешенная шторкой в дощатой перегородке, вела в спальню родителей, небольшую комнату с кроватью, столиком и парой стульев. Слева спальня отделялась дощатой перегородкой от большой комнаты, или горницы. Но прохода в перегородке не было, и чтобы попасть в горницу, нужно было пройти обратно через кухню, обойти вокруг печки прихожую и ещё одну маленькую комнату с низким потолком, так как вверху над ней располагались полати, и лишь тогда попадаешь в горницу.

Слева при входе в главную комнату стоял комод, на котором располагалось трюмо и стояли разные шкатулочки, фигурки и среди них слоники. Дальше следовала этажерка с книгами. В углу раскинулся высокий до потолка фикус с мясистыми толстыми листьями. Потом стоял большой стол со стульями по бокам. На столе неизменно находился самовар. В углу швейная машинка, а возле правой стенки, диван.  Над диваном висели большие часы в деревянном футляре. И с каждой вещью в этой комнате связаны самые разные воспоминания, но об этом, возможно, расскажу в другой раз. Ещё при входе на стенке висело радио, которое никогда не выключалось и вещало и пело целый день. В горнице было три небольших окна. В простенках между окнами висели в рамочках фотографии родственников. Мужчин на этих фотографиях, как правило, уже не было в живых. Они все погибли на войне. Справа висел большой портрет молодых  бабушки и дедушки. Деда я так же не знал, он тоже погиб.

Дом наш  назывался пятистенок, это какие-то особенности в строительстве, которых я не знаю и по сей день. Но слово пятистенок всегда произносилось уважительно, что говорило о больших размерах дома, по тем временам, и зажиточности хозяев.
Когда я начинал этот рассказ, то думал — он будет очень коротким. Но, вдруг, невесть откуда взявшиеся, воспоминания нахлынули волной, и мне пришлось даже сдерживать себя, чтобы не вдаваться в ещё более мелкие подробности.

                    Владимир Тетерин©     03.06.12  Москва

   Отблагодарить автора
                cледующий рассказ>>

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *